Проделки близнецов

Глава десятая

Лоттхен лежит в постели, безразличная ко всему. Она спит. Спит очень много. «Слабость», — так сказал сегодня днем надворный советник Штробль. Господин капельмейстер сидит возле кровати больной и очень серьезно смотрит на маленькое, осунувшееся личико дочери. Он уже несколько дней не выходит из детской. В театре вместо него дирижирует второй дирижер. Для господина Пальфи принесли с чердака и поставили в детской вторую кровать.

В соседней комнате звонит телефон. Рези на цыпочках входит в детскую.

— Междугородний! Из Мюнхена! — шепчет она. — Будете разговаривать?

Он тихонько встает, делает ей знак остаться возле ребенка, пока он не вернется, и выскальзывает в соседнюю комнату. Мюнхен? Кто бы это мог быть? Вероятно, концертная дирекция Келлера и К°. Ах, пусть оставят его в покое!

Он берет трубку.

— Пальфи у телефона!

— Говорит Кернер! — кричит женский голос из Мюнхена.

— Что? — переспрашивает он в крайнем изумлении. — Кто это? Луизелотта?

— Да! — отвечает далекий голос. — Извини, что я тебе звоню. Но я очень беспокоюсь о девочке. Надеюсь, она не больна?

— Увы, — говорит он совсем тихо, — она больна.

— О! — далекий голос звучит испуганно.

Господин Пальфи спрашивает, наморщив лоб:

— Но я не понимаю, откуда ты…

— Мы это чувствовали, я и… Луиза!

— Луиза! — Он нервически смеется. Потом прислушивается, к тому, что она говорит, вконец растерянный, он никак не может взять в толк… Качает головой… Взволнованно ерошит волосы…

Далекий женский голос торопливо сообщает все, что только можно сообщить в подобной спешке.

— Вы продлеваете разговор? — спрашивает телефонистка.

— Да, черт возьми! — кричит капельмейстер.

Можно себе представить, хотя бы до некоторой степени, какая путаница царит у него в голове!

— Так что же с девочкой? — взволнованно спрашивает его бывшая жена.

— Нервная горячка, — отвечает он. — Но кризис уже миновал, так говорит врач. Правда, осталось истощение, физическое и нервное.

— Но врач-то хоть понимающий?

— Еще бы! Надворный советник Штробль. Он же знает Луизу сызмальства. — Капельмейстер смеется в некотором замешательстве. — То есть, прости, пожалуйста, это же Лотта! Ее-то он как раз и не знает. — Капельмейстер тяжело вздыхает.

А в Мюнхене вздыхает его бывшая жена. Два взрослых человека пребывают в полной растерянности. Их души и языки словно параличом разбиты. И мозги, кажется тоже.

Внезапно в это опасное гнетущее молчание врывается отчаянный детский голос:

— Папа! Папочка, милый, любимый папочка! — доносится издалека. — Это я, Луиза! Здравствуй, папочка! Может, нам приехать в Вену? Как можно скорее, а?

Спасительные слова произнесены! Леденящая подавленность взрослых тает, словно под порывами теплого ветра.

— Здравствуй, Луизерль! — кричит господин капельмейстер, мгновенно соскучившись по ней. — Это прекрасная мысль!

— Правда? — Луиза счастливо смеется.

— Когда же вы можете быть здесь?

И тут опять раздается голос молодой женщины.

— Я сейчас же выясню, когда завтра первый поезд.

— Лучше самолетом! — кричит он. — Так будет быстрее!

«И что это я так раскричался, — думает он, — ведь девочка спит!»

Когда он возвращается в детскую, Рези освобождает ему его привычное место возле постели больной. И на цыпочках направляется к двери.